Кравченко Николай Иванович

1867, Симферополь — 22 ноября 1941, Ленинград
Художник-баталист, писатель.
Николай Иванович Кравченко учился в одесской Ришельевской гимназии, в городском реальном училище и одесской художественной школе общества изящных искусств, которую окончил в 1888 году с серебряной медалью.
В том же году переехал в Санкт-Петербург и поступил в Академию художеств по классу батальной живописи к профессору Виллевальде. В 1891 году поехал в Париж, где работал в двух школах: Жюльена и Колоросси.

Вернувшись в Россию, Н. И. Кравченко создал ряд портретов выдающихся современных деятелей с натуры. Сблизившись в Санкт-Петербурге с офицерским средой гвардейских полков, он выполнил серию рисунков, изображающих быт и типы солдат лейб-гвардии Павловского полка, которую удалось продемонстрировать Императору Николаю II в 1900 году на полковом празднике.

В 1902 году Н. И. Кравченко участвовал в походе российских войск в Китай в качестве военного корреспондента. После возвращения в Россию был удостоен приглашения в Ливадию, где представил императору отчёт о своём путешествии в виде нескольких сотен этюдов, рисунков и эскизов, изображавших события на Дальнем Востоке.
В течение последующих лет художник выполнил по этим рисункам и эскизам ряд картин и в 1904 году устроил выставку в Санкт-Петербурге, в 1905 году — на Всемирной выставке в Льеже, в 1906 году — в Москве, а в 1910 году — в Лондоне.

С началом Русско-японской войны Н. И. Кравченко отправился на Дальний Восток и в Порт-Артуре был очевидцем гибели «Петропавловска».

Рисунки Н. И. Кравченко периода Русско-японской войны 1904–1905 годов были включены в альбом «Маньчжурия» художника Мартынова, журнал «Летопись войны с Японией», издание Д. Н. Дубенского и альбом «Летопись войны с Японией на суши и на море», издание В. Березовского.

Николай Иванович Кравченко умер в Ленинграде 22 ноября 1941 года. Картины художника находятся в Государственном Русском музее, в Государственной Третьяковской галерее, в Центральном военно-морском музее, музее Чехова (Москва), в музеях Англии, Бельгии и многих других стран.
Н. И. Кравченко. Солдат русской армии. Из цикла рисунков солдатского быта, представленных художником императору Николаю II.1900 г.
Н. И. Кравченко «Гибель Петропавловска» (Иллюстрированное приложение к газете «Новое время» 1904 г.)
Н. И. Кравченко. «В атаку». «Летопись войны с Японией» № 24
31 марта 1902 года Н. И. Кравченко выехал на Дальний Восток для сбора материала по иллюстрированию похода российских войск в Китай в 1900–1901 годах (подавление Ихэтуаньского восстания). В начале апреля он пересёк Байкал по гужевой дороге от ст. Байкал до ст. Переёмная. Корреспонденции Николая Ивановича публиковались на страницах «Нового Времени» с мая по ноябрь 1902 года, а в 1904 году была издана книга «В Китай», иллюстрированная автором.

С началом Русско-японской войны Н. И. Кравченко отправился на Дальний Восток в качестве военного корреспондента. Он выехал из Москвы 5 февраля в одном поезде с командующим Забайкальской казачьей дивизией П. К. Ренненкампфом, адмиралом С. О. Макаровым и корреспондентом «Нового времени» и «Русского инвалида» подъесаулом П. Н. Красновым, капитаном А. И. Деникиным. Пересёк Байкал 14 февраля 1904 года. Из воспоминаний А. И. Деникина:
«От «Нового Времени» ехал журналист и талантливый художник Кравченко. Нарисовал он прекрасный портрет Ренненкампфа, щедро наделял нас своими дорожными набросками и вообще пользовался среди пассажиров поезда большими симпатиями. Писал он свои корреспонденции интересно, тепло и необыкновенно правдиво.»

31 марта 1904 года в Порт-Артуре Н. И. Кравченко стал очевидцем гибели эскадренного броненосца «Петропавловск». В 1906 году он издал книгу «На войну! Письма, воспоминания, очерки военного корреспондента», которую посвятил памяти
Василия Васильевича Верещагина.
Фрагмент книги Н. В. Кравченко «В Китай! Путевые наброски художника»
«...Чем ближе мы подъезжали к Иркутску, тем более нас волновал вопрос о возможности переезда через Байкал. Ни в Петербурге, ни в Москве ничего положительного об этом мы узнать не могли, но, находясь всего в 50-ти верстах от Иркутска, мы знали не больше.

— Проехали великолепно.

— Поверх льда вода на аршин.

— Между 6-м и 11-м апреля первый раз пройдет ледокол. Переезда нет.

Вот фразы, которые говорились нам встречными пассажирами, кондукторами и начальниками станций. Мы решили остановиться на день в Иркутске, чтобы хоть немного выяснить положение дела. <...>

На другой день по прибытии в Иркутск мы решили ехать дальше, так как по последним сведениям, полученным по почте, лёд ещё крепок и переправиться можно. Поезд уходил на Байкал в 1 ч. 55 мин. ночи, а потому, во избежание всяких неожиданностей, мы отправились из гостиницы в начале 11-го часа. Предусмотрительность оказалась нелишней, так как, подъехав к месту перевоза, мы были удивлены шумом большой толпы, собравшейся здесь и загородившей нам дальнейший путь. Переезда не было: паром не ходил. Кто-то говорил, что льдиной пробило бок плашкота и, ввиду сильного низового ветра, разведшего заметное волнение, и редких, быстро нёсшихся льдин, бедный ветеран не решался плыть с того берега сюда, а потому на сегодня сообщение прекращено совсем.

<...>Подъезжая к ст. Байкал, стоящей на самом берегу озера, трудно думать, что сейчас откроется снежная даль, справа и слева окаймлённая красивыми горами, как это увидели мы, когда наконец остановился наш поезд и мы вышли на деревянную высокую платформу. В конце виднелся огромный массив ледокола «Байкал», перевозившего во время усиленного передвижения войск по 5000 солдат зараз, а внизу, недалеко от него, на льду, —множество широких, неуклюжих саней, запряжённых парами или тройками неказистых мохнатых лошадок в жалкой верёвочной сбруе.

Глядя на снежную даль, на эти обшитые рогожей сани, на кургузых лошадок, вспомнил те чудеса, что творят эти лихие кони, наскакивая на трещины и перескакивая через них вместе с санями и седоками.

— Трещина в аршин, в два, в два с половиной им нипочём, — говорят бывалые сибиряки. — Подберёт живот, насторожит уши, распустит хвост и как птица махнёт на ту сторону. Оборвётся — зацепится передними ногами и выкарабкается. Сани не сразу тонут, так как подшиты хорошей рогожей.

Но, несмотря на всю лихость милых лошадок, все время на скаку нюхающих снег, очень многие из проезжающих тонут, а проваливаются ещё больше.

Предотвратить эти несчастья невозможно, так как трещины нередко появляются совсем неожиданно. Чаще всего это бывает, когда немного потеплеет. Иногда подо льдом слышен какой-то шум, удары и вдруг где-нибудь с страшным треском лопается лёд, образуя более или менее широкие трещины, тянущиеся на несколько вёрст.

Ненасытный Байкал ежегодно поглощает много людей. Здесь неожиданно, без всякого ветра поднимаются волнения, во время которых пропадает много рыбачьих лодок и судов, с гор срываются ураганы и часто, очень часто слышны подземные удары.

Мы взяли сани, запряжённые парой костлявых лошадок, из которых пристяжная отличалась особенно буйным нравом и лягала всех, в виду чего её хозяин во время остановок привязывал заднюю правую ногу верёвкой, и отправились по хорошему, лёгкому пути на ту сторону Байкала, на временную ст. Переёмную.

Синевшая гористая даль понемногу вырастала. Сделавши две маленькие остановки, мы часа через четыре подъехали к противоположному берегу, на котором красовалась станция. Здесь было теплее, снег почти стаял и под ногами, заставляя лошадей балансировать и постоянно спотыкаться, ползла мокрая глина.

Я вылез из саней и пошёл к станции по шпалам. На этом пути впервые я познакомился с тем, как строится временная дорога. Шпалы плясали под моими ногами, как клавиши пианино под пальцами виртуоза. Удивлённый таким оригинальным железнодорожным полотном, я стал его рассматривать внимательнее и увидел, что многие шпалы местами были укреплены щепками, но попадались и такие, которые, вместе с рельсами, висели просто на воздухе.

Дорогу, говорят, прокладывали спешно прямо по снегу, по замёрзшей земле, и потому с наступлением тепла все пришло в такой вид. А посему расстояние от ст. Переёмная до ст. Мысовая в 44 версты поезд идет в течение 3 1/2 час. По дороге всюду оползни, деревянные подпорки, дренажи.

Несмотря на все страхи и ужасы, мы преблагополучно проехали все сомнительные места. От ст. Мысовая, вокруг, вокруг которой уже выстроился целый городок, называемый теперь «Мысовск», поезда идут скорее и по расписанию. На ст. Мысовая, на берегу, устроена особая пристань, такая же, как и на ст. Байкал, к которой подходит и в которую целиком входит ледокол, благодаря чему целые поезда могут въезжать в нутро судна и в полном составе перевозиться с одного берега на другой. Могут, но, — этого не делают, так как сам огромный ледокол «Байкал» оказался выдумкой остроумной, но непригодной к делу. Во время больших береговых ветров его большая парусность мешает ему подходить к берегу и он подолгу должен отстаиваться в открытом месте.»
Н. В. Кравченко «В Китай! Путевые наброски художника» Н. В. Кравченко «В Китай! Путевые наброски художника» Н. В. Кравченко «В Китай! Путевые наброски художника» Н. В. Кравченко «В Китай! Путевые наброски художника» Н. В. Кравченко «В Китай! Путевые наброски художника» Н. В. Кравченко «В Китай! Путевые наброски художника» Н. В. Кравченко «В Китай! Путевые наброски художника» Н. В. Кравченко «В Китай! Путевые наброски художника» Н. В. Кравченко «В Китай! Путевые наброски художника» Н. В. Кравченко «В Китай! Путевые наброски художника» Н. В. Кравченко «В Китай! Путевые наброски художника»
«Черезъ Байкалъ.

П И С Ь М О III.
Забайкалье. Вагонъ.16 февраля.

Мы тронулись со станціи Иркутскъ дальше въ 12 часовъ дня и часа черезъ три прибыли къ берегу Байкала. Справа высокимъ обрывомъ поднималась гора, а слѣва изъ-подъ толстаго слоя льда, покрывшаго все озеро, широкой полосой вырывалась многоводная и не замерзающая здѣсь рѣка Ангара. Толпа народа стояла на станціи. Ходили путейцы, казаки и жандармы, на платформѣ опять лежали въ груду сваленные чемоданы, корзины, сундуки и проч. дорожныя вещи.

Когда остановился нашъ поѣздъ, изъ него первымъ вышелъ вице-адмиралъ Макаровъ, котораго встрѣтилъ министръ путей сообщенія кн. Хилковъ, потомъ въ своей красивой енотовой папахѣ появился генсралъ Ренненкампфъ, а за нимъ повылѣзали и всѣ мы. Офицерскіе тулупы, бурки и шинели смѣшались съ натными пальто сестеръ и съ дохами немногихь штатскихъ, отправляюіцихся тоже туда, на войну.

Въ концѣ платформы, внизу широкой и большой лѣстницы, на льду стояла сотня, а можетъ и больше, различныхъ кибитокъ и саней, запряженныхъ тройками, парами и въ одиночку мохнатыхъ лошадокъ въ допотопной сбруѣ.

Нашъ ручной багажъ живо спрятали подъ облучокъ, потомъ усадили и насъ, подложили подъ ноги сѣна и закрыли тулупами, которые полагаются на каждаго пассажира. Ямщикъ взобрался на передокъ и, стегнувъ по всѣмъ по тремъ, помчалъ по гладкому, безконечному снѣжному полю. Длинной цѣпью впереди тянулись безчисленныя сани, однообразно и монотонно звенѣли колокольчики, иногда покрякивалъ или посвистывалъ ямщикъ и подстегивалъ своихъ съ виду неказистыхъ, но шустрыхъ коней.

Справа поднимались крутыми обрывами горы, чернѣла какая-то деревушка, отъ которой тянулись рельсы желѣзной дороги, проложенной черезъ Байкалъ, а слѣва былъ виденъ длинный рядъ телефонныхъ столбовъ съ фонарями, идущихъ до станціи Забайкальской дороги Танхой.

Навстрѣчу попадались обозы съ зерномъ, съ пассажирскими вещами, наконецъ сани съ пассажирами, почти совсѣмъ скрытыми подъ цѣлымъ ворохомъ войлоковъ, полушубковъ и одѣялъ. Было 25 град. мороза. Зимнее холодное солнце точно ласкало безконечный пейзажъ и обливало все своимъ желтоватымъ свѣтомъ, бросая отъ коней, саней, телефонныхъ столбовъ и кусковъ прозрачнаго бирюзоваго льда длинныя синія-синія тѣни.

Часто въ сторонѣ отъ дороги виднѣлись полуобглоданные трупы павшихъ лошадей, надъ которыми кружились и прыгали дерзкіе вороны, оспаривая лучшіе куски у еще болѣе дерзкихъ и голодныхъ собакъ, цѣлыми стаями перебѣгающихъ съ мѣста на мѣсто; иногда валялись только лошадиная нога, голова или копыто.

До половины дороги, гдѣ построена на льду станція „Середина", путь гладкій, легкій и лошадки бѣгутъ весело, на ходу нюхая снѣгъ. Потомъ — общая остановка. Отдыхаютъ заморившіеся кони, сдѣлавшіе безъ передышки болѣе двадцати верстъ, отдыхаютъ и согрѣваются путешественники, у которыхъ давно затекли и почти замерзли неподвижныя ноги, обутыя въ валенки и прикрытыя цѣлымъ ворохомъ теплыхъ вещей.

Подъѣхавши къ бараку, мы протискались между санями и вошли въ просторное помѣщеніе съ низкимъ потолкомъ. Здѣсь за столомъ на деренянныхъ скамьяхъ уже сидѣли адмиралъ Макаровъ, генералъ Ренненкампфъ и всѣ прочіе, успѣвшіе выѣхать раньше. Пахло тепломъ, паромъ, виномъ. Тарелка горячнхъ сибирскихъ пельменей, вареная нельма и нѣсколько стакановъ чаю подкрѣпили и согрѣли насъ. Было тѣсно, сидѣли почти вплотную, но никто не жаловался, и когда подъѣхали сестрицы, всѣ охотно еще болѣе потѣснились и дали мѣсто вновь прибывшимъ.

Черезъ полчаса двинулись дальше. Опять зазвенѣли колокольчики, заскрипѣлъ подъ полозьями снѣгъ, и мы внонь понеслись по широкому снѣжному полю, уже освѣщенному луной. Получившіе по доброй чаркѣ водки, ямщики чаще постегивали коней и, покрикивая да посвистывая, мчали насъ все дальше и дальше. Длинный рядъ фонарей, висѣвшихъ черезъ каждыя полверсты на столбахъ, указывалъ намъ путь къ виднѣвшемуся сѣрымъ силуэтомъ гористому берегу.

Морозъ крѣпчалъ. Нашъ ямщикъ напялилъ на себя какую-то чудовищную шубу, кажется сшитую изъ собачьихъ шкуръ, и сталъ все чаще и чаще нахлестывать лошадей. Вдали замелькали огни желѣзнодорожной станціи и скоро, переѣхавши черезъ мостикъ, переброшенный черезъ трещину во льду, мы поднялись на берегъ и остановились у освѣщенной электрическими фонарями станціи Танхой, въ буфетѣ которой насъ ожидалъ горячій ужинъ и чай.

Черезъ Байкалъ по льду ежедневно проходятъ тысячи солдатъ, для которыхъ на пути построено пять теплыхъ бараковъ съ чаемъ и горячей пищей.По желѣзной дорогѣ, вагоны которой передвигаются лошадьми, провозятся только провіантъ и припасы.

Станція Танхой — начало Забайкальской дороги. Раньше эта линія начиналась со станціи Переемная, а года три-четыре назадъ — станціей Мысовая.»
«Красный Крест в тылу армии в Японскую кампанию 1904–1905 гг.». П. фон-Кауфман. СПб, 1909.